Авг 18 2012

«Море – это горе, да без него — кажись, вдвое.» О поморах.

0 Flares 0 Flares ×

Поморы представляют совершенно, особый тип, близко подходящий к днепровскому казачеству: удаль, пренебрежение опасностей, ненависть ко всему регулирующему. В них незаметно качеств стада, каждый из них единица, каждый сам по себе. В них нет мешковатости и неповоротливости, напротив, они чрезвычайно проворны и ловки, да и костюм их придает им особенную стройность. На них надета шерстяная вязаная куртка (бузурунка), брюки из толстой парусины и высокие охотничьи сапоги из моржовой кожи (бахилы); по праздникам, вместо бузурунки они надевают синюю матросскую рубаху. Такое одеяние чрезвычайно красиво и практично.

Поморы резко отличают их соседей норвежцев. Норвежцы осторожны, предусмотрительны, а поморы, чем больше опасности, тем становятся задорнее. Норвежцы выходят в море на ёлах, поморы на шняках. Норвежцы промышляют удобными снастями, а поморы ярусом. Ярусом называется веревка толщиной в мизинец и длиной в 300—500 саж. и до пяти верст. К этой веревке привязываются крючки на тонких бечевках (аростегах) в аршин или аршин с четвертью длиной. Расстояние, на котором привязаны бечевки, зависит от того, густо или редко идет рыба, и доходит обыкновенно до сажени. Устроенный таким образом ярус завозят, на шняке на десять и двадцать верст в море и там спускают в воду один конец, привязав к нему якорь, а к якорю поплавок (кубас), служащий для обозначения места, на котором лежит ярус. Таких поплавков бывает от двух до шести и восьми на одном ярусе, смотря по длине его. Когда выброшен первый якорь, то шняка идет дальше в океан и на ходу выбрасывает весь ярус. Случается, что шняка отойдет от берега за двадцать и более верст и там бросает последний якорь и ставит последний кубас. Выбор места, на котором начинается метание яруса и дальнейшее его направление, вполне зависит от кормщика, такого же крестьянина, как и другие трое или четверо, находящиеся на шняке; уменье выбирать места и направление лова составляют репутацию кормщиков. Когда поставлен последний кубас, то шняка прицепляется к нему, останавливается часа на два, на три, а команда ложится спать. Эта стоянка одна из самых опасных минут во время промысла. Промышленники спят как убитые, ничего вокруг себя не видя и не слыша и часто случается им проснуться при совершенно новой обстановке пейзажа. Заснули они в тихую, ясную погоду, а просыпаются под проливным дождем, океан разгулялся и застонал, а вокруг их ходят огромные валы с белыми гребнями, Впрочем, такие сюрпризы случаются только с поморами, то есть с населением Белого моря от Онеги до Кандалакши; коляне же и лопари, если только издали завидят синеватую полосу вдоль горизонта, бросают ярус на кубасах и удирают в становище. Самые отчаянные бывают, в случае опасности, онежане — «бароны», как их здесь называют за надменную осанку. Эти никогда не уступят сразу, а непременно станут еще выбирать из воды ярус, какой бы шторм их не застал, разве уже шняку начинает заплескивать волной, да и тут попробуют отливаться. Зато и платятся же они за свою храбрость. Благодаря ловкости и привычке, им удается еще кое-как отбиться от волн; в полпаруса они катят как вихорь в становище. Но часто бывает, что нет никакой возможности попасть в бухту: ветер встречный, а на веслах нечего и думать, и тогда шняку разбивает о скалы, и гибнут все.

  • Возьмут поморы необычно богатый улов, чудом уцелеют в бурю - ив благодарность Николаю Чудотворцу ставят крест.    Кресты по обетам устанавливали или в том месте, около которого произошло событие, или в другом, но с таким расчетом, чтобы его видели все. Так появились кресты на вершинах гор, на лудах и островах, подчас безымянных. А с появлением креста гора, остров, губка становились Крестовыми. Так получила название одна из высоких гор напротив Кандалакши. Действительно, эта Крестовая гора видна хорошо со всех сторон: с моря, с окружающих гор, из Кандалакши. Крестовые названия можно встретить как по побережью полуострова, так и внутри его. Например, саамское название перешейка в Экостровской Имандре Рысткуцкет в переводе на русский язык означает Крестовый перешеек.

Всем этим опасностям не подвергаются норвежцы, так как они ловят не на ярус, а на уду. Они выходят на своих ёлах в океан, не отходя слишком далеко от берега, бросают якорь или удерживаются на месте веслами и опускают в воду длинную бечевку (лесу), к концу которой привязан железный прут, длиною в 10 вершков, перехваченный лесой посередке. От обоих концов этого прута спускаются вниз две бечевки (аростеги) с крючками, наживленными мелкою рыбой, червяком или куском трески; аростеги и тут, как на ярусе, длиной около аршина. Повыше железного прута прикреплено к лесе грузило, т.е. чугунная или свинцовая гирька около фунта весом, что дает возможность опустить крючок на какую угодно глубину, не опасаясь, что он собьется в сторону течением. Лесу держат в руках и постоянно двигают взад и вперед или вверх и вниз. Это движение передается и крючку с наживкой, которую треска и хватает. Иногда треска идет так густо, что зацепляется за крючок боком или пером, так ее и вытягивают. Благодаря такому способу лова, норвежцам нет надобности выходить далеко в море, нет надобности останавливаться в ожидании клёва на ярус и нет, наконец, надобности оставаться в море во время шторма для выбирания яруса. Сообразно с этим, и ёлы гораздо неповоротливее шняк, но зато они гораздо устойчивее их; шняка отлично ходит и под парусом, и на веслах, а ёла на веслах чуть двигается; но зато шняка и кувыркается отлично, а ёла выдержит всякую волну. Причина почему наши промышленники не принимают норвежского способа лова, заключается в том, что на ярус рыба попадается крупнее, чем на уду и цена ей другая: ярусовая рыба всегда от пяти до семи копеек на пуд дороже удебной. Но едва ли эти пять-семь копеек окупают риск, которому подвергаются промышленники, тем более что лов на ярус требует гораздо большего времени и хлопот (например, распутывание аростег после лова и приготовление яруса к следующему выходу), чем на уду, так что при этом последнем способе, выигрывается во [35] времени и в количестве рыбы то, что теряется в ее качестве. Но наши поморы до того сроднились с опасностями, что не придают им никакого значения при взвешивании выгод того или другого способа лова.

Чтобы дать еще более полное понятие о нравах поморов, следует упомянуть о пьянстве, которое, к сожалению, распространено здесь в крупных размерах, Пьют преимущественно норвежский ром, отвратительную жидкость, очень похожую на столярный лак. Пьют поморы, пьют коляне, пьют финляндцы, пьют лопари и норвежцы; последние напиваются до животного отупения, финляндцы до дикости, лопари до потери сознания, а поморы и коляне до нежности.

«— Эка благодать! Эка благодать-матушка! Эко привольное раздолье, жизть благодатная!.. мирозданье божеское! А все бы, гляди, лучше, кабы поветерье-то пало. Ну, да ладно!.. Море — это горе, а без него — кажись, вдвое. Что у вас там... в Расее-то; есть экое-то? — Прихвастнул хозяин и, получивши отрицательный ответ, еще больше приударил на свое: — То-то, ведь нет!.. ину пору, правда, и тоска берет этак в непогодь али-бо на берегу сидя, а попал вот в этакую благодать, так слезными рыданиями не прочь удовольствие себе получить: не сошел бы с палубы!..»

«С одной стороны море, с другой — горе, с третьей мох, а с четвертой — ох». Да и «морская губа, что московская тюрьма»: есть вход, а нет выхода. За то «стала Кола — бабья воля» (а «коляне Господни — народ израильский»), тамошние женки так умудрились и освоились, что любая удачлива в рыбачестве, нестрашима и ловка в управлении рулем и парусом на морских промыслах. Они отличаются большей энергией и самостоятельностью, чем вообще удалые и всегда смелые поморки. В Поморье сосчитали, что, «от Колы до ада всего только три версты», а в противоположность мужественным тамошним бабам ставят понойских баб (из села Поноя на Терском берегу). Это имя стало ругательным и укоризненным. «И умен ты, товарищ, а судишь, как понойская баба». Про самое селение, крайнее и последнее на Горле моря, при завороте океанского берега (где Святой Нос, который, по кемскому присловью, «ни одна рыба ни минует, где она ни ходит»), привычно говорят так: «Тут гора и, тут гора, а сверху дыра — вот и Поной». Для колян обратили в укоризненное слово прозвище «чинятниками», так как они преимущественно занимаются постройкою этого рода судов для мурманских промыслов.

— В Коле нам по летам делать нечего, рассказывали всегда словоохотливые коляне, — солнышко хоть и глядит во все глаза, да не греет. Ничего у нас не растет, ничего и не сеем. Капусту вон бабы и садят, да и капустка у нас не православная; вытянет ее всю в лист да вдоль, а кочнем не вьет, не загибает. Рубим ее, солим, да с молитвой во щах и хлебаем: ничего, вперемежку с рыбушкой-то — живет! Вся тут и овощь наша. Потому у нас нет этих растений самых, что вдруг тебе ни с того, ни с сего падает ветер северный и надевай теплую шубу, хоть поутру и в рубахе по городу ходил. Зато нарожается у нас морошка знатная, ей и в Питере не брезгуют, крупная такая, что грецкий орех. Заливаем мы ее в анкерах спиртом али бо то ромом. Она так и идет в Шунгу на ярмарку, и не киснет, и хвалят все морошку кольскую. Ягодой этой в иной год вся тундра усыпана, что снегом; другая так и погнивает. Да это опять-таки что? Все это бабье дело!

«По лопарским-то вон угодьям горностай бегает, выдра в море идет, россомаха роет норы в скалах. Так опять-таки и то не наше угодье и не след нам лопаря обижать. Лопарь, известно, не умный человек; ему Господь такого разума не дал, хоть бы вот как нашему брату. Лопаря обидеть легко, потому он добр; придешь к нему в вежу - всем потчует. Вчерашней рыбы не подает, а живую тащит, сегодняшнюю. А и выпьет — драться не лезет: не то, что наш помор; а ты его поцелуй, ты его сам зазови в гости, ты с ним крестом поменяйся, крестовым братом назови. Так он за тебя тогда душу свою заложит и выкупать не станет.»

Максимов, «Год на Севере»

Так же тихо и скромно расходится народ по домам (на мой приезд туда только что отошла обедня), небольшая часть того доброго и приветливого народа Терского берега, между которым, как положительно известно, нет ни одного раскольника и про который, вероятно, еще до сих пор рассказывают все поморы ближних и дальних берегов, что стоит только обокраденному мужику заявить о своей пропаже в церкви после обедни, - вор или вынужденный обстоятельствами похититель, непременно скажется, или укажет на него другой. Действительно, на всем Терском берегу в редких случаях употребляются замки, и то по большей части против коровы или блудливой овцы. Доверчиво смотрят все терские, откровенно высказывают, все свое сокровенное, хотя и высказывают это несколько книжным, фигурным языком, не отличаясь, в то же время, в говоре от других поморов. Гостеприимство и угощения доведены здесь до крайней степени добродушия; хозяин и хозяйка суетятся все время, принося все лучшее и беспрестанно потчуя и оправдываясь при этом тем, что, по пословице, "хозяева-де и с перстов наедятся". Добродушие это и по-своему понимаемое ими гостеприимство доходило несколько раз до того, что кормщики (по большей части хозяева обывательского карбаса) не хотели даже получать прогонных денег, что с трудом можно было убедить в этом законном их праве. - С тебя деньги грех брать, странный (странник, заезжий), а мы за Богом - дома! - был ответ одних. - Странникову-то златницу черт подхватывает да и несет к сатане. Тот над ней прыгает, пляшет, к дьявольскому сердцу своему прижимает. Так и в писании сказано! - объясняли другие.

...

0 Flares Twitter 0 Facebook 0 Google+ 0 0 Flares ×