Мурман – 2012. О поморах.

Мурман-2012 18 авг. 2012 г.

Поморы представляют совершенно, особый тип, близко подходящий к днепровскому казачеству: удаль, пренебрежение опасностей, ненависть ко всему регулирующему. В них незаметно качеств стада, каждый из них единица, каждый сам по себе. В них нет мешковатости и неповоротливости, напротив, они чрезвычайно проворны и ловки, да и костюм их придает им особенную стройность. На них надета шерстяная вязаная куртка (бузурунка), брюки из толстой парусины и высокие охотничьи сапоги из моржовой кожи (бахилы); по праздникам, вместо бузурунки они надевают синюю матросскую рубаху. Такое одеяние чрезвычайно красиво и практично.

Поморы резко отличают их соседей норвежцев. Норвежцы осторожны, предусмотрительны, а поморы, чем больше опасности, тем становятся задорнее. Норвежцы выходят в море на ёлах, поморы на шняках. Норвежцы промышляют удобными снастями, а поморы ярусом. Ярусом называется веревка толщиной в мизинец и длиной в 300—500 саж. и до пяти верст. К этой веревке привязываются крючки на тонких бечевках (аростегах) в аршин или аршин с четвертью длиной. Расстояние, на котором привязаны бечевки, зависит от того, густо или редко идет рыба, и доходит обыкновенно до сажени. Устроенный таким образом ярус завозят, на шняке на десять и двадцать верст в море и там спускают в воду один конец, привязав к нему якорь, а к якорю поплавок (кубас), служащий для обозначения места, на котором лежит ярус. Таких поплавков бывает от двух до шести и восьми на одном ярусе, смотря по длине его. Когда выброшен первый якорь, то шняка идет дальше в океан и на ходу выбрасывает весь ярус.

Случается, что шняка отойдет от берега за двадцать и более верст и там бросает последний якорь и ставит последний кубас. Выбор места, на котором начинается метание яруса и дальнейшее его направление, вполне зависит от кормщика, такого же крестьянина, как и другие трое или четверо, находящиеся на шняке; уменье выбирать места и направление лова составляют репутацию кормщиков.

Когда поставлен последний кубас, то шняка прицепляется к нему, останавливается часа на два, на три, а команда ложится спать. Эта стоянка одна из самых опасных минут во время промысла. Промышленники спят как убитые, ничего вокруг себя не видя и не слыша и часто случается им проснуться при совершенно новой обстановке пейзажа. Заснули они в тихую, ясную погоду, а просыпаются под проливным дождем, океан разгулялся и застонал, а вокруг их ходят огромные валы с белыми гребнями. Впрочем, такие сюрпризы случаются только с поморами, то есть с населением Белого моря от Онеги до Кандалакши; коляне же и лопари, если только издали завидят синеватую полосу вдоль горизонта, бросают ярус на кубасах и удирают в становище.

Самые отчаянные бывают, в случае опасности, онежане — «бароны», как их здесь называют за надменную осанку. Эти никогда не уступят сразу, а непременно станут еще выбирать из воды ярус, какой бы шторм их не застал, разве уже шняку начинает заплескивать волной, да и тут попробуют отливаться. Зато и платятся же они за свою храбрость. Благодаря ловкости и привычке, им удается еще кое-как отбиться от волн; в полпаруса они катят как вихорь в становище. Но часто бывает, что нет никакой возможности попасть в бухту: ветер встречный, а на веслах нечего и думать, и тогда шняку разбивает о скалы, и гибнут все.

Возьмут поморы необычно богатый улов, чудом уцелеют в бурю — и в благодарность Николаю Чудотворцу ставят крест. Кресты по обетам устанавливали или в том месте, около которого произошло событие, или в другом, но с таким расчетом, чтобы его видели все. Так появились кресты на вершинах гор, на лудах и островах, подчас безымянных. А с появлением креста гора, остров, губка становились Крестовыми. Так получила название одна из высоких гор напротив Кандалакши. Действительно, эта Крестовая гора видна хорошо со всех сторон: с моря, с окружающих гор, из Кандалакши. Крестовые названия можно встретить как по побережью полуострова, так и внутри его. Например, саамское название перешейка в Экостровской Имандре Рысткуцкет в переводе на русский язык означает Крестовый перешеек.

Всем этим опасностям не подвергаются норвежцы, так как они ловят не на ярус, а на уду. Они выходят на своих ёлах в океан, не отходя слишком далеко от берега, бросают якорь или удерживаются на месте веслами и опускают в воду длинную бечевку (лесу), к концу которой привязан железный прут, длиною в 10 вершков, перехваченный лесой посередке. От обоих концов этого прута спускаются вниз две бечевки (аростеги) с крючками, наживленными мелкою рыбой, червяком или куском трески; аростеги и тут, как на ярусе, длиной около аршина. Повыше железного прута прикреплено к лесе грузило, т.е. чугунная или свинцовая гирька около фунта весом, что дает возможность опустить крючок на какую угодно глубину, не опасаясь, что он собьется в сторону течением. Лесу держат в руках и постоянно двигают взад и вперед или вверх и вниз. Это движение передается и крючку с наживкой, которую треска и хватает. Иногда треска идет так густо, что зацепляется за крючок боком или пером, так ее и вытягивают. Благодаря такому способу лова, норвежцам нет надобности выходить далеко в море, нет надобности останавливаться в ожидании клёва на ярус и нет, наконец, надобности оставаться в море во время шторма для выбирания яруса. Сообразно с этим, и ёлы гораздо неповоротливее шняк, но зато они гораздо устойчивее их; шняка отлично ходит и под парусом, и на веслах, а ёла на веслах чуть двигается; но зато шняка и кувыркается отлично, а ёла выдержит всякую волну.

Причина почему наши промышленники не принимают норвежского способа лова, заключается в том, что на ярус рыба попадается крупнее, чем на уду и цена ей другая: ярусовая рыба всегда от пяти до семи копеек на пуд дороже удебной. Но едва ли эти пять-семь копеек окупают риск, которому подвергаются промышленники, тем более что лов на ярус требует гораздо большего времени и хлопот (например, распутывание аростег после лова и приготовление яруса к следующему выходу), чем на уду, так что при этом последнем способе, выигрывается во времени и в количестве рыбы то, что теряется в ее качестве. Но наши поморы до того сроднились с опасностями, что не придают им никакого значения при взвешивании выгод того или другого способа лова.

Чтобы дать еще более полное понятие о нравах поморов, следует упомянуть о пьянстве, которое, к сожалению, распространено здесь в крупных размерах, Пьют преимущественно норвежский ром, отвратительную жидкость, очень похожую на столярный лак. Пьют поморы, пьют коляне, пьют финляндцы, пьют лопари и норвежцы; последние напиваются до животного отупения, финляндцы до дикости, лопари до потери сознания, а поморы и коляне до нежности.

«— Эка благодать! Эка благодать-матушка! Эко привольное раздолье, жизть благодатная!.. мирозданье божеское! А все бы, гляди, лучше, кабы поветерье-то пало. Ну, да ладно!.. Море — это горе, а без него — кажись, вдвое. Что у вас там... в Расее-то; есть экое-то? — Прихвастнул хозяин и, получивши отрицательный ответ, еще больше приударил на свое: — То-то, ведь нет!.. ину пору, правда, и тоска берет этак в непогодь али-бо на берегу сидя, а попал вот в этакую благодать, так слезными рыданиями не прочь удовольствие себе получить: не сошел бы с палубы!..»

«С одной стороны море, с другой — горе, с третьей мох, а с четвертой — ох». Да и «морская губа, что московская тюрьма»: есть вход, а нет выхода. За то «стала Кола — бабья воля» (а «коляне Господни — народ израильский»), тамошние женки так умудрились и освоились, что любая удачлива в рыбачестве, нестрашима и ловка в управлении рулем и парусом на морских промыслах. Они отличаются большей энергией и самостоятельностью, чем вообще удалые и всегда смелые поморки. В Поморье сосчитали, что, «от Колы до ада всего только три версты», а в противоположность мужественным тамошним бабам ставят понойских баб (из села Поноя на Терском берегу). Это имя стало ругательным и укоризненным. «И умен ты, товарищ, а судишь, как понойская баба». Про самое селение, крайнее и последнее на Горле моря, при завороте океанского берега (где Святой Нос, который, по кемскому присловью, «ни одна рыба ни минует, где она ни ходит»), привычно говорят так: «Тут гора и, тут гора, а сверху дыра — вот и Поной». Для колян обратили в укоризненное слово прозвище «чинятниками», так как они преимущественно занимаются постройкою этого рода судов для мурманских промыслов.

***«Море – это горе, да без него - кажись, вдвое.»

— В Коле нам по летам делать нечего, рассказывали всегда словоохотливые коляне, — солнышко хоть и глядит во все глаза, да не греет. Ничего у нас не растет, ничего и не сеем. Капусту вон бабы и садят, да и капустка у нас не православная; вытянет ее всю в лист да вдоль, а кочнем не вьет, не загибает. Рубим ее, солим, да с молитвой во щах и хлебаем: ничего, вперемежку с рыбушкой-то — живет! Вся тут и овощь наша. Потому у нас нет этих растений самых, что вдруг тебе ни с того, ни с сего падает ветер северный и надевай теплую шубу, хоть поутру и в рубахе по городу ходил. Зато нарожается у нас морошка знатная, ей и в Питере не брезгуют, крупная такая, что грецкий орех. Заливаем мы ее в анкерах спиртом али бо то ромом. Она так и идет в Шунгу на ярмарку, и не киснет, и хвалят все морошку кольскую. Ягодой этой в иной год вся тундра усыпана, что снегом; другая так и погнивает. Да это опять-таки что? Все это бабье дело!

«По лопарским-то вон угодьям горностай бегает, выдра в море идет, россомаха роет норы в скалах. Так опять-таки и то не наше угодье и не след нам лопаря обижать. Лопарь, известно, не умный человек; ему Господь такого разума не дал, хоть бы вот как нашему брату. Лопаря обидеть легко, потому он добр; придешь к нему в вежу - всем потчует. Вчерашней рыбы не подает, а живую тащит, сегодняшнюю. А и выпьет — драться не лезет: не то, что наш помор; а ты его поцелуй, ты его сам зазови в гости, ты с ним крестом поменяйся, крестовым братом назови. Так он за тебя тогда душу свою заложит и выкупать не станет.»

Максимов, «Год на Севере»

Так же тихо и скромно расходится народ по домам (на мой приезд туда только что отошла обедня), небольшая часть того доброго и приветливого народа Терского берега, между которым, как положительно известно, нет ни одного раскольника и про который, вероятно, еще до сих пор рассказывают все поморы ближних и дальних берегов, что стоит только обокраденному мужику заявить о своей пропаже в церкви после обедни, — вор или вынужденный обстоятельствами похититель, непременно скажется, или укажет на него другой. Действительно, на всем Терском берегу в редких случаях употребляются замки, и то по большей части против коровы или блудливой овцы. Доверчиво смотрят все терские, откровенно высказывают, все свое сокровенное, хотя и высказывают это несколько книжным, фигурным языком, не отличаясь, в то же время, в говоре от других поморов. Гостеприимство и угощения доведены здесь до крайней степени добродушия; хозяин и хозяйка суетятся все время, принося все лучшее и беспрестанно потчуя и оправдываясь при этом тем, что, по пословице, "хозяева-де и с перстов наедятся". Добродушие это и по-своему понимаемое ими гостеприимство доходило несколько раз до того, что кормщики (по большей части хозяева обывательского карбаса) не хотели даже получать прогонных денег, что с трудом можно было убедить в этом законном их праве. — С тебя деньги грех брать, странный (странник, заезжий), а мы за Богом — дома! — был ответ одних. Странникову-то златницу черт подхватывает да и несет к сатане. Тот над ней прыгает, пляшет, к дьявольскому сердцу своему прижимает. Так и в писании сказано! — объясняли другие.

...

Теги

Great! You've successfully subscribed.
Great! Next, complete checkout for full access.
Welcome back! You've successfully signed in.
Success! Your account is fully activated, you now have access to all content.